Витамины, спортивное питание, косметика, травы, продукты

Глава 23. КРЕСТРАЖИ

Пробираясь назад, к замку, Гарри чувствовал, как начинает выдыхаться «Феликс Фелицис». Входные двери так и остались незапертыми, но на четвер­том этаже ему попался навстречу Пивз, и Гарри едва успел улизнуть от него, нырнув в боковой проход, которым начинался один из коротких путей. Так что, добравшись наконец до портрета и сбросив мантию-невидимку, он нисколько не удивился, об­наружив Полную Даму в дурном расположении духа.

— Сколько сейчас, по-твоему, времени?

— Мне очень жаль, пришлось выйти по одному важному...

— К твоему сведению, в полночь сменился пароль, придется тебе отсыпаться в коридоре, понял?

— Вы шутите! — воскликнул Гарри. — С какой это стати его сменили в полночь?

— Да уж вот так, — ответила Полная Дама. — Не нравится, иди поговори с директором школы, это его идея — ужесточить меры безопасности.

— Фантастика, — с горечью сказал Гарри, огля­дывая голые, твердые полы. — Ну,, полный блеск. Ко­нечно, если бы Дамблдор был здесь, я бы с ним по­говорил, ведь это же он хотел, чтобы я...

— А он здесь, — раздался голос за его спиной. — Профессор Дамблдор час назад возвратился в школу.

К Гарри подплывал по воздуху Почти Безголовый Ник, голова которого, как всегда, моталась из сторо­ны в сторону поверх гофрированного воротника.

— Я слышал об этом от Кровавого Барона. Он видел, как Дамблдор появился, — сказал Ник. — Вид у него, по словам Барона, был довольно веселый, хотя, конечно, немножко усталый.

— Где он сейчас? — спросил Гарри, чувствуя, как радостно забилось его сердце.

— О, стенает и лязгает цепями в Астрономической башне, любимое его времяпрепровождение...

— Да не Кровавый Барон — Дамблдор!

— А, у себя в кабинете, — сказал Ник. — Барон вроде бы говорил, что он должен покончить с ка­ким-то делом, прежде чем...

— Да, должен, — сказал Гарри. В груди его уже разгоралось волнение при мысли, что он вот-вот сообщит Дамблдору о своей удаче. Он развернулся и снова припустился бегом, не обращая внимания на несшиеся ему вслед крики Полной Дамы:

— Вернись! Ладно уж, я соврала! Просто разозли­лась, что ты меня разбудил! Пароль прежний: «Лен­точный червь»!

Но Гарри летел по коридорам и уже через не­сколько минут сказал горгулье Дамблдора: «Шоко­ладные эклеры», и та отскочила, открыв Гарри путь к винтовой лестнице.

— Войдите, — ответил на стук Дамблдор. Голос его звучал устало.

Гарри толкнул дверь. Перед ним был кабинет Дам­блдора, такой же, как и всегда, только черное небо за окнами было усыпано звездами.

— Силы благие, Гарри! — изумился Дамблдор. — Чему обязан столь поздним сюрпризом?

— Сэр, я добыл его! Получил от Слизнорта во­споминание!

Гарри вытащил стеклянный пузырек и показал его Дамблдору. Миг-другой директор школы казался ошеломленным. Потом лицо его расплылось в ши­рокой улыбке.

— Какая потрясающая новость, Гарри! Ах, моло­дец! Я знал, что ты с этим справишься!

По-видимому, напрочь забыв о позднем часе, Дам­блдор торопливо обогнул стол, взял покалеченной рукой пузырек с воспоминаниями Слизнорта и ото­шел к шкафчику, в котором стоял Омут памяти.

— Вот теперь, — сказал он, перенеся каменную чашу на стол и вылив в нее содержимое пузырька, — теперь мы наконец-то все увидим. Скорее, Гарри!

Гарри послушно склонился над Омутом, почув­ствовал, как ступни его отрываются от пола... Он снова пролетел сквозь тьму и приземлился в кабинете Гора­ция Слизнорта, каким тот был многие годы назад.

Сильно помолодевший Слизнорт с густыми, блес­тящими соломенными волосами и светло-рыжими усами снова сидел в уютном кресле с высокой спин­кой, ноги его покоились на бархатном пуфике, в од­ной руке он держал винный бокальчик, другой пе­ребирал в коробке засахаренные дольки ананаса. Вокруг сидело с полдюжины мальчиков и среди них Том Реддл, на пальце которого поблескивало золотое кольцо с черным камнем — перстень Марволо.

Дамблдор приземлился подле Гарри как раз в тот миг, когда Реддл спросил:

— Сэр, а правда ли, что профессор Вилкост ухо­дит в отставку?

— Том, Том, если бы я и знал это, то был бы не вправе сказать вам, — ответил Слизнорт, укоризнен­но поводя покрытым сахарными крошками пальцем, хоть одновременно и подмигивая. — Должен при­знаться, я был бы не прочь выяснить, откуда вы чер­паете ваши сведения, юноша; вам известно больше, чем половине преподавателей.

Реддл улыбнулся, остальные мальчики рассмея­лись, бросая на него восхищенные взгляды.

— Что до вашей сверхъестественной способнос­ти узнавать то, чего вам знать не положено, равно как и до осмотрительной лести, с коей вы обраща­етесь к людям, от которых многое зависит... Кста­ти, спасибо за ананасы, вы совершенно правы, это мое любимое...

Несколько мальчиков захихикали снова.

— ...лакомство. С уверенностью предрекаю вам, что лет через двадцать вы подниметесь до поста ми­нистра магии. Через пятнадцать, если так и будете присылать мне ананасы. У меня в Министерстве ве­ликолепные связи.

Том Реддл лишь улыбнулся, остальные мальчи­ки загоготали. Гарри отметил, что он, далеко не са­мый старший в их компании, тем не менее почита­ется ими за главного.

— Не думаю, что политика — мое предназначе­ние, сэр, — сказал Реддл, когда утих смех. — Прежде всего, мое происхождение не из тех, какое необхо­димо для подобной деятельности.

Двое мальчиков из его окружения обменялись самодовольными ухмылками. Гарри не сомневался, что обоим пришла в голову распространенная в их кругу шуточка, явно относящаяся к тому, о чем они знали или догадывались — к наличию у их предво­дителя прославленного предка.

— Глупости, — коротко отозвался Слизнорт, — яснее ясного, что вы, с вашими-то способностями, происходите из славного рода волшебников. Нет, вы далеко пойдете, Том, я в своих учениках никог­да еще не ошибался.

Маленькие золотые часы, стоявшие на столе Слиз­норта, отзвенели одиннадцать.

— Батюшки мои, неужто так поздно? — удивился Слизнорт. — Вам лучше идти, юноши, а то наживе­те неприятности. Лестрейндж, я рассчитываю полу­чить от вас завтра утром письменную работу, ина­че мне придется задержать вас в классе. То же отно­сится и к вам, Эйвери.

Мальчики гуськом покидали комнату. Слизнорт выбрался из кресла и перенес пустой бокал на пись­менный стол. Звук какого-то движения за его спи­ной заставил Слизнорта обернуться: посреди каби­нета так и стоял Реддл.

— Живее, Том. Вы же не хотите, чтобы вас в не­положенное время застали вне спальни, вы все-таки староста...

— Сэр, я хотел спросить вас кое о чем.

— Так спрашивайте, мой мальчик, спраши­вайте...

— Сэр, я хотел бы знать, что вам известно о... о крестражах?

Слизнорт уставился на него, рассеянно поглажи­вая толстыми пальцами ножку бокала.

— Пишете самостоятельную работу по защите от Темных искусств, не так ли?

Гарри готов был поспорить, что Слизнорт отлич­но понимает — к учебе вопрос Реддла никакого от­ношения не имеет.

— Не совсем так, сэр, — ответил Реддл. — Я на­ткнулся на этот термин, читая кое-что, и не впол­не его понял.

— Вам пришлось бы приложить изрядные уси­лия, Том, чтобы найти в Хогвартсе книгу, содержа­щую подробные сведения о крестражах. Это мате­рия очень Темная, Темная по-настоящему, — сказал Слизнорт.

— Но вам-то, разумеется, известно о них все, сэр? Такой волшебник, как вы... Простите, возможно, вы не имеете права говорить об этом. Просто я пони­маю, что если кто и способен о них рассказать, так это вы... Вот и решился спросить...

«Проделывает он это просто здорово! — думал Гарри. — Колебания, небрежный тон, в меру лести и ни единого перебора, ни в чем». Гарри обладал большим опытом выпытывания с помощью лести сведений у тех, кто не желал ими делиться, а потому не мог не признать в увиденном работу настояще­го мастера. И готов был с уверенностью сказать, что в этой информации Реддл нуждается очень и очень, не исключено, что к разговору со Слизнортом он готовился не одну неделю.

— Ну что ж, — произнес Слизнорт, не глядя на Тома, но поигрывая ленточкой, украшавшей крышку коробки с засахаренными ананасами, — разумеется, если я предоставлю вам сведения общего характе­ра — просто ради истолкования этого термина, — вреда никому не будет. Словом «крестраж» обознача­ется материальный объект, в который человек пря­чет часть своей души.

— Но я не совсем понимаю, как это можно сде­лать, сэр, — сказал Реддл.

Своим голосом он управлял очень умело, но Гар­ри чувствовал, что Реддл волнуется.

— Ну, видите ли, вы раскалываете свою душу, — сказал Слизнорт, — и прячете часть ее в объект, на­ходящийся вне вашего тела. После этого, если на тело кто-либо нападет или даже уничтожит его, вы все равно умереть не можете, поскольку часть вашей души остается привязанной к земле, неповрежден­ной. Правда, существовать в подобной форме...

Слизнорт поморщился, а Гарри внезапно вспом­нил слова, услышанные им почти два года назад:

«Я был вырван из тела, я стал меньше, чем дух, чем самое захудалое привидение... но все-таки я был жив».

— Немногие согласились бы на это, Том, очень не­многие. Смерть могла бы казаться куда более пред­почтительной.

Владевшая Реддлом жажда узнать как можно боль­ше была теперь видна невооруженным глазом; на лице его появилось выражение алчности, он уже не мог скрывать свое вожделение.

— Но как же раскалывается душа?

— Что ж, — ответил, поежившись, Слизнорт, — вы должны понимать, что душа мыслится как нечто неповрежденное, целостное. Расколоть ее — значит совершить противное природе насилие.

— Но как его совершить?

— Посредством злого деяния, высшего деяния зла. Убийства. Убийство разрывает душу. Волшеб­ник, задумавший создать крестраж, использует это увечье к собственной выгоде: он заключает отор­ванную часть души...

— Заключает? Как?

— Для этого существует заклинание, только не спрашивайте меня о нем, я его не знаю! — ответил Слизнорт, встряхивая головой, точно старый слон, которого одолели москиты. — Разве я похож на че­ловека, который опробовал его? На убийцу?

— Нет, сэр, разумеется, нет, — поспешно сказал Реддл. — Простите, я не хотел вас обидеть.

— Что вы, что вы, какие обиды, — хмуро отклик­нулся Слизнорт. — Интерес к подобным вещам ес­тественен... Для волшебников определенного калиб­ра эта сторона магии всегда была притягательной.

— Да, сэр, — сказал Реддл. — Я, правда, одного не понимаю... Мне просто любопытно, много ли проку от одного-единственного крестража? Не лучше ли, чтобы обрести побольше силы, разделить душу на несколько частей? Ну, например, разве семь — не са­мое могучее магическое число и разве семь...

— Клянусь бородой Мерлина, Том! — возопил Слизнорт. — Семь! Неужели мысль об убийстве даже одного человека и без того недостаточно дурна? Да и в любом случае... разделить душу надвое — уже пло­хо, но разорвать ее на семь кусков!..

Теперь Слизнорт выглядел совсем растревожен­ным, он смотрел на Реддла так, словно никогда пре­жде его не видел, и Гарри понимал — Слизнорт со­жалеет о том, что вообще ввязался в этот разговор.

— Разумеется, — пробормотал он, — наша бесе­да всего лишь гипотетична, не правда ли? Чисто на­учное...

— Да, сэр, конечно, — поспешно ответил Реддл.

— И все-таки, Том, сохраните сказанное мной в тайне, — ну то есть тему нашего разговора. То, что мы поболтали немного о крестражах, вряд ли кому понравится. Понимаете, в Хогвартсе эта тема под за­претом. Особенно лютует на сей счет Дамблдор.

— Никому ни единого слова, сэр, — пообещал Реддл и покинул кабинет профессора, однако Гар­ри удалось мельком увидеть его лицо, наполненное тем же безумным счастьем, какое отразилось на нем, когда Реддл впервые узнал, что он волшебник, счас­тьем, которое не оттеняло красоту его черт, но по­чему-то делало их менее человечными.

— Благодарю тебя, Гарри, — негромко сказал Дам­блдор. — Нам пора...

Когда Гарри опустился на пол его кабинета, Дам­блдор уже сидел за столом. Гарри тоже сел, ожидая слов Дамблдора.

— Я уже очень давно питал надежду заполучить это свидетельство, — начал Дамблдор. — Оно под­тверждает мою теорию, говорит о том, что я прав, и о том, какой длинный путь нам еще предстоит пройти.


Гарри вдруг обнаружил, что портреты прежних директоров и директрис школы, висящие по стенам кабинета, не спят и внимательно слушают их разго­вор. А дородный и красноносый волшебник даже приставил к уху слуховую трубку.

— Я уверен, Гарри, — продолжал Дамблдор, — ты понимаешь значение того, что мы с тобой услыша­ли. Уже в твоем возрасте, плюс-минус несколько ме­сяцев, Том Реддл изо всех сил искал дорогу к бес­смертию.

— Так вы думаете, что это ему удалось, сэр? — спросил Гарри. — Что он создал крестраж? Что по­тому и не погиб, когда напал на меня? Потому, что у него где-то надежно спрятан крестраж, кусочек его души?

— Кусочек, и может быть, не один, — ответил Дам­блдор. — Ты же слышал Волан-де-Морта: его особен­но интересовало мнение Горация о том, что проис­ходит с волшебником, который создает больше одно­го крестража, с волшебником, которому так хочется избежать смерти, что он готов убивать множество раз, рвать и рвать свою душу, лишь бы сохранить ее во многих спрятанных по отдельности крестражах. Этих сведений он ни из каких книг почерпнуть не смог бы. Насколько мне известно — насколько, я в этом уверен, известно и Волан-де-Морту — ни один волшебник ни разу еще не разрывал свою душу бо­лее чем на два куска.

Дамблдор немного помолчал, собираясь с мыс­лями, затем сказал:

— Четыре года назад я получил верное, как мне представлялось, доказательство того, что Волан-де-Морт свою душу расколол.

— Где же? — спросил Гарри. — Как?

— Меня снабдил им ты, Гарри, — ответил Дамбл­дор. — Я говорю о дневнике Реддла, дававшем на­ставления о том, как открыть Тайную комнату.

— Не понимаю, сэр, — сказал Гарри.

— Видишь ли, хоть я и не присутствовал при воз­никновении Реддла из дневника, то, что ты описал мне, было явлением, наблюдать которое мне никог­да еще не приходилось. Простое воспоминание на­чинает думать и действовать самостоятельно? Вос­поминание высасывает жизнь из девочки, в руки которой оно попало? Нет, в той книжице обитало нечто куда более зловещее — часть души, я почти сразу уверовал в это. Дневник и был крестражем. Но отсюда следовало больше вопросов, чем отве­тов. И сильнее всего меня заинтриговало и встре­вожило то, что дневник был в такой же мере ору­жием, в какой и средством защиты.

— Я все равно не понимаю, — сказал Гарри.

— Он исполнял то, что крестражу и положено исполнять. Спрятанная в нем часть души сохраня­лась в безопасности и, несомненно, играла некую роль, уберегая ее обладателя от смерти. Но нельзя было сомневаться и в другом — Реддл действитель­но желал, чтобы его дневник прочитали и часть его души вселилась в другого человека и овладела им. Это позволило бы снова выпустить на свободу чу­дище Слизерина.

— Он просто не хотел, чтобы его труды пропали даром, — сказал Гарри. — Хотел внушить всем, что он — наследник Слизерина, а по-другому он этого в то время доказать не мог.

— Совершенно справедливо, — кивнул Дамбл­дор. — Но неужели ты не понимаешь, Гарри, — если он хотел, чтобы дневник попал к будущему воспи­таннику Хогвартса или вселился в этого воспитан­ника, значит, Волан-де-Морт был до странного рав­нодушен к участи драгоценного осколка своей души, скрытого в этом дневнике. Как объяснил профессор Слизнорт, весь смысл крестража в том, чтобы пря­тать и сохранять часть человеческого «я», а вовсе не в том, чтобы бросать ее кому-то под ноги, рис­куя тем, что ее уничтожат. А так оно и случилось: тот фрагмент души погиб, ты сам позаботился об этом.

Беспечность, с которой Волан-де-Морт относил­ся к своему крестражу, представлялась мне крайне зловещей. Она наводила на мысль, что он должен был или намеревался изготовить гораздо больше крестражей, чтобы утрата первого из них не стала пагубной. Верить в это мне не хотелось, но других осмысленных объяснений я не видел.

Затем, два года спустя, ты рассказал мне, что в ночь, когда Волан-де-Морт возродился, он обра­тился к Пожирателям смерти со словами, которые не только внушали ужас, но и многое объясняли: «Я, который дальше всех других прошел по стезе бессмертия». Именно так он и сказал. «Дальше всех других...» И я подумал, что знаю, в чем смысл этих слов, хоть Пожиратели смерти их и не поняли. Он говорил о своих крестражах, о многих крестражах, Гарри, которыми никакой другой волшебник никог­да не обладал. И ведь все сходилось: с годами лорд Волан-де-Морт все больше утрачивал человеческий облик, и происходившие с ним превращения име­ли, как мне представлялось, только одно объясне­ние: увечность его души вышла далеко за пределы того, на что способно обычное зло.

— Выходит, убивая людей, он достиг того, что са­мого его убить невозможно? — спросил Гарри. — Но если ему так необходимо было бессмертие, почему он не изготовил философский камень или попрос­ту его не украл?

— Мы ведь знаем, что пять лет назад именно это он и попытался сделать, — ответил Дамблдор. — Однако существует, я думаю, несколько причин, по которым философский камень привлекает лорда Волан-де-Морта меньше, чем крестражи.

Животворящий эликсир действительно продлева­ет жизнь, но если тот, кто его принимает, стремится к бессмертию, он должен принимать эликсир посто­янно, на протяжении вечности. А это означает, что Волан-де-Морт попал бы в полную зависимость от эликсира, и, если бы тот иссяк, или испортился, или если бы кто-то похитил камень, Волан-де-Морт прос­то умер бы, как любой другой человек И при этом, вспомни, он предпочитает действовать в одиночку. Думаю, даже мысль о какой бы то ни было зависимос­ти, пусть и от эликсира, представлялась ему нестер­пимой. Конечно, если бы это позволило избавиться от жуткой полужизни, на которую он был обречен после нападения на тебя, Волан-де-Морт готов был пить эликсир, но лишь для того, чтобы вновь обрес­ти тело. В дальнейшем же он, я в этом не сомнева­юсь, по-прежнему полагался бы на свои крестражи. Ничего другого ему, вернувшему себе человеческий облик, и не потребовалось бы. Пойми, он и без того уж бессмертен... или близок к бессмертию настоль­ко, насколько это возможно для человека.

Но теперь, Гарри, когда ты раздобыл важнейшее воспоминание, мы подошли к тайне, которая позво­лит уничтожить лорда Волан-де-Морта, так близко, как никто к ней еще не подходил. Ведь ты слышал его, Гарри: «Не лучше ли, чтобы обрести побольше силы, разделить душу на несколько частей? Разве семь — это не самое могучее магическое число?..» Разве семь это не самое могучее магическое чис­ло. Думаю, идея разделить душу на семь частей об­ладает для лорда Волан-де-Морта огромной притя­гательной силой.

— Так он создал семь крестражей? — в ужасе спро­сил Гарри, и несколько портретов на стенах также издали восклицания, полные гнева и страха. — Но он же мог разбросать их по всему свету — спрятать, зарыть, сделать невидимыми.

— Я рад, что ты понимаешь размеры стоящей пе­ред нами задачи, — спокойно сказал Дамблдор. — Но только не семь, а шесть. Седьмая часть его души, ка­кой бы изуродованной она ни была, обитает в вос­созданном теле Волан-де-Морта. Та часть, что вела призрачное существование долгие годы его изгна­ния — без нее Волан-де-Морта и вовсе бы не было. Тому, кто пожелает его убить, этим седьмым облом­ком души придется заняться в последнюю очередь — обломком, который живет в его теле.

— Ладно, пусть шесть, — сказал Гарри с несколь­ко меньшим, но все же отчаянием. — Как же мы смо­жем их найти?

— Ты забываешь — один из них ты уже уничто­жил. А я уничтожил другой.

— Уничтожили? — воскликнул Гарри.

— Да, уничтожил, — ответил Дамблдор, поднимая почерневшую, словно обугленную руку. — Кольцо, Гарри. Кольцо Марволо. Оно было ограждено ужас­ным заклятием. Если бы не мое, прости за нескром­ность, профессиональное мастерство и не своевре­менные меры, принятые профессором Снеггом, ко­гда я возвратился сюда, жутко израненный, я, может быть, и не рассказывал бы тебе сейчас все это. Но обугленная рука не кажется мне слишком высокой ценой за одну седьмую души Волан-де-Морта. Коль­цо больше не крестраж

— Но где вы его отыскали?

— Как тебе известно, я уже долгие годы трачу не­мало сил на то, чтобы по возможности больше узнать о прежней жизни Волан-де-Морта. Я много стран­ствовал, посещал места, в которых он когда-то бы­вал. В развалинах дома Мраксов я и наткнулся на это кольцо. По-видимому, Волан-де-Морт, сумев за­печатать в него часть своей души, носить его боль­ше не пожелал. Он защитил его множеством могу­чих заклятий и спрятал в лачуге, где некогда жили его предки (хоть Морфин и переселился под конец жизни в Азкабан), не подумав, однако, о том, что рано или поздно я могу навестить ее руины, или о том, что я буду держать ухо востро, отыскивая признаки магического тайника. Впрочем, особенно радовать­ся нам пока не стоит. Ты уничтожил дневник, я — кольцо, но, если наша теория о семичастной душе справедлива, остается еще четыре крестража.

— И обличие они могут иметь какое угодно, так? — сказал Гарри. — Старые консервные банки, пустые пузырьки из-под зелий...

— Ты вспомнил о порталах, Гарри, которые долж­ны быть неприметными, чтобы не привлечь внима­ния. Но чтобы лорд Волан-де-Морт использовал для хранения своей драгоценной души консервные бан­ки и пустые бутылки? Ты забываешь о том, что я тебе показал. Лорд Волан-де-Морт неравнодушен к тро­феям и предпочитает вещи, обладающие яркой ма­гической историей. Его гордыня, вера в собствен­ное превосходство, его решимость добиться неви­данного места в истории магии — все это наводит меня на мысль, что Волан-де-Морт должен выби­рать свои крестражи с особой тщательностью, от­давая предпочтение предметам, достойным всяче­ского уважения.

— Дневник таким уж особенным не был.

— Дневник, как сам ты сказал, служил доказатель­ством того, что он — наследник Слизерина; уверен, Волан-де-Морт придавал ему огромное значение.

— Хорошо, так что же насчет других крестра-жей? — спросил Гарри. — Вам известно, сэр, что они из себя представляют?

— Я могу лишь догадываться, — ответил Дамбл­дор. — По причинам, которые я уже назвал, лорд Волан-де-Морт наверняка избирает вещи, не ли­шенные некоторого величия. Потому я и рылся в его прошлом, пытался найти свидетельства того, что вблизи от него исчезали произведения магиче­ского искусства.

— Медальон! — вскричал Гарри. — Чаша Пуффендуев!

— Да, — улыбнулся Дамблдор. — Готов поспо­рить — может быть, и не на вторую мою руку, но уж на пару пальцев точно, — что они-то и стали третьим и четвертым крестражами. С двумя остав­шимися, если, конечно, он действительно создал их шесть, дело обстоит посложнее, но рискну вы­сказать предположение, что, завладев вещами, свя­занными с Пуффендуем и Слизерином, он занялся поисками ценностей, которые имеют отношение к Гриффиндору и Когтеврану. Четыре сокровища, принадлежавшие четырем основателям Хогвартса, должны (я в этом уверен) с великой силой притяги­вать к себе воображение Волан-де-Морта. Удалось ли ему похитить что-нибудь в Когтевране, я сказать не могу. А вот в совершенной сохранности един­ственной из известных реликвий Гриффиндора я уверен.

И Дамблдор указал почерневшим пальцем на сте­ну за собой — туда, где покоился в стеклянном ящи­ке осыпанный рубинами меч.

— Вы думаете, сэр, он потому и хотел вернуться в Хогвартс? — спросил Гарри. — Надеялся, что ему удастся найти здесь какую-то вещь еще одного ос­нователя?

— Именно так я и думаю, — ответил Дамблдор. — Но, к сожалению, нам это ничего не дает, поскольку он вынужден был отступить, не получив (во всяком случае, я на это надеюсь) ни единого шанса обша­рить школу. Приходится заключить, что выполнить свой план — завладеть ценностями четырех осно­вателей — ему не удалось. Две у него имеются точ­но, третью он также мог отыскать — вот то, из чего мы будем пока исходить.

— Даже если он похитил что-нибудь в Когтевра­не или в Гриффиндоре, шестой крестраж все рав­но остается нам неизвестным, — произведя под­счеты на пальцах, сказал Гарри. — Или он все-таки отыскал и то и другое?

— Не думаю, — сказал Дамблдор. — Мне кажет­ся, я знаю, что представляет собой шестой крест-раж Интересно, что ты скажешь, если я признаюсь тебе, что мне давно уже не дает покоя появление той змеи, Нагайны?

— Змеи? — ошеломленно переспросил Гарри. — Разве животных можно использовать как крест­ражи?

— Ну, это не очень разумно, — сказал Дамбл­дор. — Доверить часть своей души существу, кото­рое способно думать и самостоятельно передви­гаться, — поступок, понятное дело, рискованный. Но если мои расчеты верны, Волан-де-Морту недо­ставало по крайней мере одного крестража из же­ланных шести, когда он явился в дом твоих родите­лей, собираясь убить тебя.

Похоже на то, что процесс создания крестражей он приберегал для смертей, имевших для него осо­бое значение. А твоя, безусловно, такой и была. Он верил, что, убив тебя, сможет избавиться от опас­ности, которой грозило ему пророчество. Верил, что станет неуязвимым. И я не сомневаюсь в том, что последний крестраж он намеревался создать сразу после твоей смерти.

Как мы знаем, он потерпел неудачу. По прошест­вии многих лет он воспользовался Нагайной для убийства старого магла, и при этом ему вполне мог­ла прийти в голову мысль обратить ее в последний из своих крестражей. Змея — символ его родства со Слизерином, а это соответствует мистическим на­строениям лорда Волан-де-Морта. Не стоит исклю­чать возможность, что он привязан к ней настолько, насколько вообще может привязаться к чему бы то ни было, он старается держать ее под рукой и обладает над ней властью, необычной даже для змееуста.

— Хорошо, — сказал Гарри, — дневника больше нет, кольца тоже. Чаша, медальон и змея пока еще целы, и, кроме того, вы считаете, что может сущест­вовать крестраж, принадлежавший когда-то Когтевра-ну либо Гриффиндору.

— Замечательно краткое и точное изложение фак­тов, — склонив голову, сказал Дамблдор.

— Значит, вы по-прежнему ищете их, сэр? На эти поиски вы и отправляетесь, покидая школу?

— Верно, — сказал Дамблдор. — Я ищу их уже очень давно. Й думаю, близок к тому, чтобы най­ти еще один. Появились кое-какие обнадеживаю­щие знаки.

— Если вы найдете крестраж, — быстро сказал Гарри, — можно, я отправлюсь с вами и помогу вам его уничтожить?

С секунду Дамблдор внимательно вглядывался в Гарри, потом ответил:

— Да, полагаю, можно.

— Правда? — переспросил пораженный до глу­бины души Гарри.

— О да, — слабо улыбнувшись, сказал Дамблдор. — По-моему, ты это право заслужил.

Гарри воспрянул духом. До чего же приятно хоть раз не выслушивать слов об осторожности и защи­те. На висевших по стенам директоров и директрис решение Дамблдора произвело не столь радостное впечатление — Гарри увидел, что кое-кто из них по­качивает головами, а Финеас Найджелус так и вов­се расфыркался.

— А скажите, сэр, когда крестраж гибнет, Волан-де-Морт узнает об этом? Он может это почувство­вать? — не обращая внимания на портреты, спро­сил Гарри.

— Очень интересный вопрос. Я полагаю, что нет. Я полагаю, что Волан-де-Морт уже до того погряз во зле, а эти важнейшие его составляющие так давно от­делены от него, что он не чувствует их так, как чув­ствуем мы. Возможно, на пороге смерти он и осоз­нает их утрату... Но ведь не знал же он, к примеру, что его дневник уничтожен, пока не добился всей правды от Люциуса Малфоя. Когда Волан-де-Морт обнаружил, что дневник изуродован и лишился всей своей мощи, он, как мне говорили, пришел в такую ярость, что на него страшно было смотреть.

— Но я думал, что это он велел Люциусу Малфою протащить дневник в Хогвартс.

— Да, велел, много лет назад, когда был уверен, что еще сможет создать другие крестражи. Люциу­су Малфою полагалось дождаться прямого приказа Волан-де-Морта, однако приказа он не получил: от­дав ему дневник, Волан-де-Морт вскоре исчез. Он думал, что Люциус будет старательно оберегать крест­раж и ничего не посмеет с ним сделать, но он слиш­ком полагался на страх Люциуса перед хозяином, который уж много лет как сгинул, а по мнению Лю­циуса, так и вовсе погиб. Разумеется, Люциус не знал, что на самом деле представляет собой дневник. На­сколько я понимаю, Волан-де-Морт сказал ему, что дневник поможет вскрыть защищенную хитроум­ными заклинаниями Тайную комнату. Знай Люциус, что у него в руках часть хозяйской души, он, безу­словно, относился бы к дневнику с большим почте­нием. А так он решил осуществить давнишний за­мысел, но уже ради собственной выгоды. Подбро­сив дневник дочери Артура Уизли, Люциус надеялся одним махом и опозорить Артура, и добиться, что­бы меня вышвырнули из Хогвартса, и избавиться от вещи, которая могла его разоблачить. Бедный Лю-циус... При той ярости, которая гложет Волан-де-Морта, узнавшего, что он пожертвовал крестражем для достижения собственных целей, и поражении, которое он потерпел в прошлом году в Министер­стве, я нисколько не удивлюсь, если он в глубине души радуется, что сидит сейчас в Азкабане.

Гарри немного помолчал, размышляя, потом спро­сил:

— Значит, если уничтожить все крестражи, Во­лан-де-Морта все-таки можно будет убить?

— Думаю, это так, — ответил Дамблдор. — Без сво­их крестражей он превратится в простого смертно­го с изуродованной, ссохшейся душой. Не забывай, однако, что, хоть душа его и повреждена настолько, что ее уже не поправишь, мозг и магическая сила Во­лан-де-Морта остаются нетронутыми. Чтобы убить волшебника, подобного Волан-де-Морту, даже ли­шившегося крестражей, необходимы редкостное ис­кусство и редкостное могущество.

— Но у меня ничего этого нет! — выпалил Гарри, не сумев вовремя остановиться.

— Вот именно, что есть, — сказал Дамблдор. — Ты обладаешь могуществом, которого у самого Во­лан-де-Морта никогда не было. Ты способен...

— Да знаю я! — нетерпеливо воскликнул Гарри. — Я способен любить!

И еле-еле удержался от того, чтобы прибавить: «Большое дело!»

— Да, Гарри, ты способен любить, — произнес Дамблдор, и по лицу его было видно: он в точности знает, что именно чуть было не ляпнул сейчас Гар­ри. — И это, если вспомнить все, что с тобой слу­чилось, великая и знаменательная способность. Ты просто слишком юн, чтобы понять, насколько ты необычен, Гарри.

— Выходит, пророчество, говоря о силе, кото­рой не будет знать Темный Лорд, подразумевает все­го-навсего любовь? — спросил несколько обескура­женный Гарри.

— Да, всего-навсего любовь, — ответил Дамбл­дор. — Но только не забывай о том, что сказанное в пророчестве лишь потому исполнено значения, что им его наделил Волан-де-Морт. Я уже говорил тебе это в конце прошлого года. Волан-де-Морт вы­брал тебя, потому что ты представляешь для него на­ибольшую опасность, а сделав это, сам же тебя в та­кого человека и превратил!

— Так ведь оно все к тому же и сводится...

— Нет, не сводится! — теперь уже нетерпеливо оборвал его Дамблдор. И, ткнув в Гарри почернев­шим пальцем, сказал: — Ты придаешь пророчеству слишком большое значение!

— Простите, — залепетал Гарри, — простите, но вы же сами говорили, что пророчество означает...

— Если бы Волан-де-Морт ничего о пророчест­ве не узнал, могло бы оно сбыться? Значило бы хоть что-нибудь? Конечно нет! Ты думаешь, каждое пред­сказание, что хранится в Зале пророчеств, непре­менно сбывалось?

— Но ведь вы сами сказали мне в прошлом году, — возразил сбитый с толку Гарри, — что одному из нас придется убить другого...

— Гарри, Гарри, так ведь это лишь потому, что Во­лан-де-Морт совершил серьезнейшую ошибку, на­чав действовать, полагаясь на слова профессора Тре-лони! Если бы Волан-де-Морт не убил твоего отца, разве он поселил бы в твоей душе яростное жела­ние отомстить? Разумеется, нет! Если бы не вынудил твою мать умереть, спасая тебя, разве получил бы ты магическую защиту, преодолеть которую он не в силах? Разумеется, нет, Гарри! Ты понимаешь? Во­лан-де-Морт сам создал худшего своего врага, как делают и все остальные тираны! Ты хоть представ­ляешь, до какой степени боятся тираны тех, кого они угнетают? Каждый из них сознает, что рано или поз­дно среди множества их жертв наверняка появится тот, кто восстанет против них и нанесет им ответ­ный удар! И Волан-де-Морт ничем от них не отли­чается! Он вечно настороже, вечно высматривает того, кто бросит ему вызов. Он услышал о проро­честве и начал действовать, и в итоге не только сам подобрал себе врага, который способен прикон­чить его, но и снабдил этого врага смертоносным оружием!

- Но...

— Очень важно, чтобы ты понимал это, Гарри! — сказал Дамблдор, поднимаясь из кресла и начиная прохаживаться по кабинету взад и вперед. При каж­дом шаге полы его поблескивающей мантии взме­тались, легко шелестя. Гарри никогда еще не видел старого волшебника таким взволнованным. — Попы­тавшись убить тебя, Волан-де-Морт сам избрал уди­вительного человека, сидящего сейчас передо мной, и сам дал ему средства для борьбы, которые позво­лят ему сделать свое дело! Это промах Волан-де-Мор­та. Он наделил тебя способностью проникать в его мысли, в его стремления и даже понимать змеиный язык, на котором он отдает приказы, и все-таки, Гар­ри, несмотря на полученную тобой привилегию, на умение постичь самую суть Волан-де-Мортова мира (а это дар, ради которого любой Пожиратель смерти убил бы не задумываясь), Темные искусства ни разу не показались тебе притягательными, ты ни на се­кунду не выказал желания стать одним из последо­вателей Волан-де-Морта!

— Еще бы я его выказал! — гневно воскликнул Гарри. — Он же убил маму и папу!

— Коротко говоря, тебя защищает твоя способ­ность любить! — громко произнес Дамблдор. — И это единственная защита, которая способна противосто­ять пожирающей Волан-де-Морта жажде власти! При всех выпавших тебе испытаниях, при всех страда­ниях сердце твое осталось чистым, таким же, каким было в одиннадцать лет, когда ты взглянул в зеркало, отразившее твои сокровеннейшие желания, и оно показало, что стремишься ты не к бессмертию, не к богатству, но лишь к тому, чтобы преградить путь лорду Волан-де-Морту. Ты хоть понимаешь, Гарри, как мало на свете волшебников, которые могли бы увидеть в этом зеркале то, что увидел ты? Волан-де-Морту стоило бы уже тогда сообразить, кто ему про­тивостоит, да он не сообразил!

Но теперь он знает это. Ты проникал в разум лор­да Волан-де-Морта без всякого вреда для себя, а вот он не способен овладеть тобой, не испытывая при этом смертной муки, что он и обнаружил тогда, в Ми­нистерстве. Не думаю, что Волан-де-Морт понима­ет, в чем тут причина. Он до того спешил изуродо­вать свою душу, что ни разу не остановился, чтобы задуматься над тем, какой силой обладает душа не­запятнанная и цельная.

— И тем не менее, сэр, — сказал Гарри, прилагая героические усилия, чтобы не выглядеть вздорным спорщиком, — разве все это не сводится к одному и тому же? Я должен попытаться убить его, иначе...

— Должен? — воскликнул Дамблдор. — Разумеет­ся, должен! Но не потому, что так говорится в про­рочестве! А потому, что ты, ты сам, не будешь ведать покоя, пока не предпримешь такую попытку! Мы оба знаем это! Вообрази, прошу тебя, только на миг во­образи, что ты никогда о пророчестве не слышал! Какие чувства ты питал бы сейчас к Волан-де-Мор­ту? Подумай!

Гарри смотрел на расхаживающего по кабине­ту Дамблдора и думал. Он думал о матери, об отце, о Сириусе. Думал о Седрике Диггори. Думал обо всех известных ему страшных деяниях лорда Волан-де-Морта. И ему казалось, что в груди его разгорается, доставая до горла, пламя.

— Я хочу, чтобы с ним было покончено, — не­громко сказал он. — И хочу сделать это сам.

— Еще бы! — вскричал Дамблдор. — Ты понима­ешь? Пророчество не означает, что ты обязан де­лать что бы то ни было! А вот лорда Волан-де-Мор­та пророчество заставило отметить тебя как рав­ного себе... Иными словами, ты волен сам выбирать свой путь, волен повернуться к пророчеству спиной! А Волан-де-Морт так и будет руководствоваться про­рочеством. Он по-прежнему будет охотиться за то­бой, а отсюда с определенностью следует, что...

— Что одному из нас придется, в конце концов, убить другого! — подхватил Гарри.

И все же он наконец понял, что пытается втол­ковать ему Дамблдор. «Разницу, — думал Гарри, — между тем, что тебя выволакивают на арену, где ты должен лицом к лицу сразиться со смертью, и тем, что ты сам, с высоко поднятой головой, выходишь на эту арену. Кое-кто, возможно, сказал бы, что вы­бор тут невелик, но Дамблдор знал, а теперь, — ду­мал Гарри, ощущая прилив гордости, — знаю и я: в этой разнице вся суть и состоит»